План Екатерины не был настолько уж безрассудным. Если бы он удался, а он мог удаться, это коренным образом и, может быть, надолго изменило бы расстановку сил в Европе. Непредсказуемо на сей раз повел себя султан Абдул-Хамид I, который в 1787 году начал настоящую превентивную кампанию против России, которая застала императрицу врасплох: ее войска были не готовы к войне. Позорный Кючук-Кайнарджийский мир, ущемивший турецкую гордость, и понимание того, что вооруженные силы Турции неспособны к современной войне из-за ее технологического и производственно-экономического отставания от Европы, вновь сделали актуальными те идеи, которые противники Бонневаля и сторонники мусульманских традиций похоронили в сороковые годы. Как ни парадоксально, но русские требования насчет перемен в общественном и государственном устройстве Турции — ненавистные для турок, так как они были навязаны «неверными» в рамках грабительского мирного договора, — на деле стали основой для возрождения империи. Симптомом и даже символом этого возрождения стала вновь открывшаяся типография, где печатались книги на турецком языке. Султан, благожелательно относившийся к реформам, приказал снова открыть основанную Бонневалем артиллерийскую школу, на сей раз под руководством барона де Тотта; одновременно во Франции закупались новые пушки, а французские инженеры Лe Руа и Дюире восстанавливали и модернизировали военно-морской флот.
Новый турецкий флот и плохая погода объединились, нанеся поражение русской эскадре на Черном море, а войска императора Иосифа, который в соответствии с договором 1781 года пришел на помощь императрице, были разбиты в Сербии. Турки вновь захватили Банат, и после нескольких тяжелых и безрезультатных военных кампаний новый император Леопольд I был вынужден пойти на сепаратный мир (1791). Оставшись одни, русские, в свою очередь, через несколько месяцев подписали Ясский мир, получив, по крайней мере, Бессарабию — часть Молдавии, расположенную на западном берегу Днестра. «Философы», уже предрекавшие скорый и неизбежный конец османского деспотизма и, следовательно, мусульманского «фанатизма», на сей раз ошиблись. К тому же Франция и Англия, со своей стороны, были против исчезновения Османской империи; их не устраивало то, что на смену ей придет могущественная российская держава, которая контролировала бы Проливы и все Восточное Средиземноморье, господствуя надо всем православным миром и регулируя с выгодой для себя экономику и торговлю в районе Черного моря, на Балканах и на венецианских островах.
Народы и их верования во всех этих расчетах и сложных политических, дипломатических и военных маневрах не учитывались. Население территорий от Дуная до Крыма было вовлечено в постоянное перекраивание границ, выступая лишь в качестве предмета спора. Православные народы, сознавали они это или нет, рассматривались лишь как предлог для осуществления имперской политики России; мусульмане же, казалось, не существовали для европейцев, считавших их последователями «фанатической» веры, которая неминуемо должна была исчезнуть под неодолимым напором прогресса и разума.
Казалось, дела именно так и обстоят. В действительности же все оказалось иначе.
Турецкие мотивы
«Как думаешь, доберутся ли в этом году турки до Италии?» Это реплика из комедии Макиавелли «Мандрагора». В 1814 году Джоаккино Россини сочинил комическую оперу «Турок в Италии», название которой явно позаимствовано из Макиавелли. Между первым и вторым «турком в Италии», однако, имеется промежуток в три века — и каких: шестнадцатый, семнадцатый и восемнадцатый! В течение этих трех столетий страх перед турками (Türkenfurcht) и турецкий вопрос (Türkrnfrage) были фоном всех событий в районе Средиземноморья, которые происходили под грозной тенью полумесяца: свидетельство этому — многочисленные сторожевые башни, разбросанные по всему побережью от Испании до островов Эгейского моря. Берега Азии и Африки, от Фракии до Марокко, также были усеяны сторожевыми башнями: это говорит о том, что европейцы отвечали на нападения мусульман из Турции и Северной Африки по принципу «око за око». Последователи пророка, томившиеся в подземельях Ливорно, претерпевали те же мучения, что и христиане, томившиеся в подземельях Алжира.
Принято считать, что на рубеже Средневековья и Нового времени мусульмане Турции и Пиратского берега нападали, а христиане оборонялись. Почему же в таком случае турки с их тюрбанами и расшитыми рукавами превратились из героев трагедий в персонажей европейских комических опер времен Моцарта? В «Волшебной флейте» Моцарта мы видим мавра Моностатоса, в опере «Так поступают все женщины» псевдотурки носят роскошные усы, «гордость мужчины, плюмаж любви». Вспомним и типичного «левантийского» персонажа — рагузинца из исторического романа Риккардо Баккелли «Мельница на По» (1938–1940), который утверждает, играя словами, что он «полный турок в своем собственном доме».
Трудно определить, является ли так называемый ориентализм частью более широкого понятия — экзотизма, своеобразным его ответвлением, или же речь идет о двух явлениях, которые развивались параллельно. Как мы уже видели, средневековая Европа интересовалась мусульманским миром. Первое проявление этого интереса — «Легенда о Мухаммеде»; следующий этап — переводы Корана и фантастические сочинения о мире «неверных», изображаемых как «язычники» и связываемых с чудесами и волшебством таинственной Азии; и, наконец, начиная с позднего средневековья, появляются дневники купцов, дипломатов и паломников, зачастую полные точных и реалистичных подробностей. Рабы и товары, получаемые из восточных стран, тоже стимулировали интерес к Востоку, с течением времени все больше отмеченный осведомленностью и явной симпатией. Страны ислама неустранимо присутствовали в глубине сознания европейцев, подпитывая их воображение. Рабы и слуги из Азии и Северной Африки, попадавшие в средиземноморские города в XIII–XVI веках, татары, жившие в России и Польше, индийцы и обитатели Зондских островов, привезенные в Англию и Голландию, — все они рассказывали младенцам и детям постарше разные истории, рисовали им жизнь заморских стран. Фантазии европейцев были полны ковров-самолетов и ламп Аладдина (пусть даже выступавших под другими именами) задолго до того, как Галлан приспособил «Тысячу и одну ночь» для ушей, больше привыкших к «Сказкам» Перро, и до того как Ирвинг и Доре перевели дворцы, сады и фонтаны Гранады в слова и изображения, которые способно было воспринять западное сознание.
В средние века для европейцев ислам олицетворяли «арабы», «мавры» — иными словами, обитатели Африки; в XIII–XVI веках они (а также татары) все чаще и чаще выводятся в произведениях искусства, особенно в таких сценах, как путешествие волхвов в Вифлеем: это излюбленный сюжет живописцев «осени» средневековья, тяготевших к экзотизму. В пятнадцатом веке такие сцены часто включают турок в огромных тюрбанах и свободных одеяниях, страшных янычар в белых головных уборах. Это особенно свойственно живописцам северо-восточной Италии, например, Мантенье и Карпаччо. Много важных примеров такого рода можно обнаружить в позднеготической живописи и миниатюрах Франции, Испании, Германии и северной Италии.
Все чаще к европейским дворам прибывали «восточные» послы (настоящие или мнимые), вскоре став персонажами площадных представлений. Такие зрелища устраивались, например, в 1439 году, во время Флорентийского собора, а затем при понтификате Пия II; они стали популярны и способствовали развитию вкуса к экзотике в итальянском обществе того времени, которому, также как испанскому (хотя и по другим причинам), уже было свойственно неплохое знакомство с азиатским и североафриканским миром. Эти восточные гости зачастую были самозванцами, которым удавалось вытянуть небольшие денежные суммы у Папы или местного правителя, добиться пышного приема и выпросить себе подарки, после чего они исчезали со своей добычей. Тяга к таким зрелищам отражена в десятках драматических и живописных произведений эпохи Возрождения.
На этих ранних картинах мусульманские костюмы и постройки изображались неточно, и так же неточно выглядят исламские обычаи и образ мыслей в записях купцов, паломников, проповедников и риторов — несмотря на то, что, как мы видели, из уст в уста передавалось множество сведений о Востоке. Понятно, что самая точная (хоть и не всегда самая доступная) информация шла из христианских стран, больше всего открытых для контактов с «неверными»; в средние века это были Испания, Сицилия, прибрежные города Италии, а с XV по XVII век — Венеция, через которую узнавали о турках (к этому времени арабский мир уже пришел в упадок, а Персия казалась еще очень далекой).
Венеция имела особенно оживленные и тесные связи вначале с египетскими и сирийскими арабами, затем долгое время с турками и персами. Для венецианской аристократической молодежи участие в левантийских делах было возможностью набраться знаний в области экономики и финансов, отчасти политики, являясь одновременно и языковой школой.
